Предыстория нападения нацистской Германии на СССР окружена немалым количеством загадок, недомолвок и спекуляций. Уже давно острые дискуссии среди историков вызывает ряд принципиальных вопросов: почему советское политическое руководство настороженно относилось к стекавшимся к нему сведениям о сроках возможного военного выступления Германии?
Почему эти тревожные сигналы воспринимались им во многом как дезинформация, как происки определённых политических сил на Западе, стремившихся спровоцировать германо – советский конфликт? Почему частям Красной Армии, стянутым к западной границе СССР, не был своевременно отдан приказ о развёртывании в боевые порядки?
Разобраться во всех этих вопросах можно лишь, рассмотрев для этого международную ситуацию и отношения между Германией и СССР накануне 22 июня 1941 года.
«Не поддаваться на провокации!»
Новый этап отношений между Берлином и Москвой, начатый договором о ненападении, 23 августа 1939 года, Гитлер в кругу своих приближённых однажды назвал «браком по расчёту». Кто-кто, а уж фюрер точно знал, что соглашение между Германией и СССР покоилось отнюдь не на взаимных политических симпатиях их лидеров, (в чём нас пытаются убедить некоторые авторы), что каждая из сторон преследовала собственные цели, рассчитывала использовать достигнутые договорённости в своих интересах, не в последнюю очередь и против партнёра.
Предложив Советскому правительству заключить договор о ненападении, разграничить сферы интересов в Восточной Европе и подписав с ним соглашение о торговле и кредите, нацистские лидеры рассчитывали не допустить участия СССР в европейском конфликте на стороне Англии и Франции и тем самым избежать войны на два фронта.
В свою очередь, этот договор позволял СССР сохранить нейтралитет в условиях, когда предотвратить военный конфликт в Европе, между Германией, Италией и Японией, с одной стороны, Англией, Францией, США и их союзниками – с другой, по мнению Москвы, не представлялось уже возможным.
По своему содержанию договор не расходился с нормами международного права и договорной практикой государств. Противоречил он лишь интересам тех сил на Западе, которые рассчитывали спровоцировать германо – советский конфликт и добиться развития германской экспансии в восточном направлении.
Рассчитывая остаться «вне империалистической войны», советское руководство в то же время не переоценивало гарантий безопасности, которые давал СССР договор о ненападении. В Москве не питали иллюзий относительно политики Гитлера, поскольку были осведомлены о его планах в отношении Советского Союза. Сталин и другие советские руководители понимали, что договорённостей с СССР Гитлер будет придерживаться до тех пор, пока это будет отвечать его интересам, и как только позволит обстановка на театрах военных действий в Европе, он может повернуть на Восток. Поэтому после 23 августа 1939 года Германия по- прежнему рассматривалась в качестве главного вероятного противника СССР в Европе.
С лета 1940 года советское правительство активизировало работу по переводу экономики страны на военные рельсы, по разработке новых образцов военной техники и налаживанию их серийного выпуска.
В то же время в Кремле ясно понимали, что к войне с Германией СССР пока не готов. Строительство оборонительных рубежей на новой западной границе было далеко от завершения. Перевооружение Красной Армии только-только начиналось. Ощущался дефицит командных кадров. В Кремле полагали, что в лучшем случае лишь с 1942 года Вооружённые Силы СССР будут в состоянии вести маневренную войну и смогут на равных противостоять вермахту. Аналогичную оценку перспектив развития Красной Армии давало в октябре 1940 года и германское военное командование.
В Берлине правильно рассчитали, что несмотря на демонстративное усиление советскими войсками пограничных округов, советское правительство хочет избежать войны. Оно не будет даже приводить войска в боевую готовность и не объявит мобилизацию (что могло быть использовано Германией как повод для объявления войны) до тех пор, пока будет сохраняться хотя бы минимальный шанс для сохранения мира. Поэтому гитлеровцы видели свою задачу в том, чтобы поддерживать у Кремля уверенность, что этот минимальный шанс остаётся, а пока он будет медлить в ожидании прояснения обстановки и переговоров, завершить сосредоточение вермахта и затем всей мощью ударить по противнику, не развёрнутому в боевые порядки.
Советская сторона, о чём говорят сохранившиеся документы и факты, поддалась на дезинформацию. Сталин очень боялся допустить ошибку, надеясь, что шанс предотвратить войну ещё остаётся. Этим и объяснялось категорическое сталинское требование «не поддаваться на провокации» и его недоверчивое отношение к соображениям о возможных сроках начала войны.
Что значило принять в расчёт определённую дату начала войны? Это значило, что к этому дню надо было осуществить мероприятия в соответствии с планами мобилизационного и оперативного развёртывания. А если бы информация оказалась ложной? Тем самым советское правительство собственными руками уничтожило бы шанс на сохранение мира, а Германия получила бы повод не только для объявления войны, но и основание для того, чтобы представить её в качестве меры защиты от готовящейся якобы советской агрессии. Обстановка накануне фашистского нападения на СССР была крайне запутанной и преднамеренно ещё больше запутывалась нацистами. Даже иностранные дипломаты и журналисты, аккредитованные в германской столице, подчёркивалось в отчёте «бюро Риббентропа», вплоть до ночи с 21 на 22 июня 1941 года «не решались давать твёрдый прогноз» относительно дальнейшего развития германо-советских отношений. В этой обстановке ни один политик не был застрахован от просчётов и ошибок.
В книге «Разные дни тайной войны и дипломатии. 1941 год» П.А.Судоплатов, занимавший тогда пост заместителя начальника внешней разведки НКВД СССР, пишет:
— В начале так называемой перестройки усиленно раздувался миф о том, что мы якобы боялись немцев, что Сталин дрожал от страха перед мощной фашистской армадой, угрожавшей нам с Запада. Как ни прискорбно, но к искажению реальной картины руководства Сталиным, Молотовым, Берией, Ворошиловым, Тимошенко деятельностью советской разведки вольно или невольно подключились и руководители внешней разведки КГБ и ГРУ генштаба в1960 – 1980 годах В. Кирпиченко, В.Павлов, П.Ивашутин и другие. Они фактически инициировали тезис о том, что в канун войны о сроках нападения разведчики «докладывали точно», а диктатор Сталин и его «сатрапы» Молотов и Берия преступно проигнорировали достоверные разведывательные материалы о немецком нападении
Удивительно, что руководитель нашей военной разведки в 1963 – 1987 годах Ивашутин оперирует в своих заметках в «Военно- историческом журнале» придуманными нашим писателем и ветераном военной разведки О.Горчаковым ссылками на мифического агента «Ястреб», которого якобы Берия хотел стереть в «лагерную пыль» за достоверную информацию об угрозе войны.
Нам следует сейчас разобраться не только в том, докладывала ли разведка «наверх» о дате начала войны. Это вопрос важный, но не главный.
Дело в том, что реализация разведывательной информации определяется, как правило, неизвестными для разведчиков мотивами действий высшего руководства страны. Целью Сталина было любой ценой избежать войны летом 1941 года. Не последнюю роль в его просчётах сыграла, возможно, и противоречивость нашей информации.
Сталин был раздражён, как видно из его хулиганской резолюции на докладе Меркулова ( Нарком Государственной безопасности СССР 1941 год. В.К.), не только утверждениями о военном столкновении с Гитлером в ближайшие дни, но и тем, что «Красная капелла» неоднократно сообщала противоречивые данные о намерениях гитлеровского руководства и сроках начала войны. «Можете послать ваш источник из штаба германской авиации к ё… матери. Это не источник, а дезинформатор», — писал он 17 июня 1941 года. Сталина я здесь вовсе не оправдываю. Однако нужно смотреть правде в глаза. Не только двойник «Лицеист», но и ценные и проверенные агенты «Корсиканец» и «Старшина» сообщали весной 1941 года и вплоть до начала войны, в июне, о ложных сроках нападения, о выступлении немцев против СССР в зависимости от мирного соглашения с Англией. Историкам разведки предстоит ещё большая работа: сравнить поступавшую в Москву разведывательную информацию с картиной реальных сроков развёртывания сил фашистской Германии весной и в начале лета 1941 года. Как следует из дневников начальника штаба сухопутных войск Германии генерала Гальдера, изданных у нас, приказ немецкого военного главнокомандования о нанесении удара по Советскому Союзу в соответствие с планом «Барбаросса» появился только 10 июня. До наших разведчиков об этом доходили лишь отголоски. В целом обстановку мы оценивали верно, понимая, что дело идёт к войне, но когда речь зашла об объяснении столь противоречивых разведывательных данных, здесь надо прямо сказать, руководство наркоматов внутренних дел, госбезопасности и разведки, будучи вызванными «на ковёр» не нашло должного ответа.
Когда началась война, командование Западного фронта не располагало информацией о реальном развитии событий. Наши танковые соединения, сосредоточенные на Белостокском выступе, вели неравные бои в окружении, не имели горючего, и судьба их была предрешена. Правда, танкисты, погибая в этом сражении, нанесли большой урон немцам.
Мне кажется, что в самый начальный период боевых действий причина наших неудач и потерь была и в неясности складывающейся обстановки для нашего военного командования, и это создавало совершенно неправильное представление «наверху» об организованных действиях наших войск. На самом деле в июне и начале июля 1941 года сплошной линии фронта не было и бои с противником с нашей стороны носили характер очагового сопротивления. Отсюда заминка и нечёткость в постановке боевых задач войскам, ошибочные решения.
И всё же картина боевых действий вовсе не виделась нам безнадёжной. Пишу об этом, чтобы ответить нынешним военным историкам, и в особенности неквалифицированным публицистам.
Когда противник после успешного наступления в приграничных боях был остановлен на Лужском рубеже, то оказалось, что немецкая танковая группа потеряла до 50% своей материальной части.
Всё это, а так же оценки немецкого командования начальной стадии войны, говорят о том, что первая фаза немецкого наступления захлебнулась уже к середине июля 1941 года.
Более того, как выразился один немецкий аналитик, если немецкая армия не заняла в течение двух месяцев такие основные наши центры, какими являлись Ленинград, Москва, Киев, Ростов-на-Дону, то войну для немецкой стороны можно считать проигранной.
При всей напряжённой атмосфере июля – августа 1941 года у нас никогда не возникало ни тени сомнения в победе. Дополнительную уверенность придавала информация, поступавшая из Англии, США, Скандинавии, Болгарии и Швейцарии, о том, что потери вермахта в живой силе и технике огромны, что наблюдаются колоссальные трудности со снабжением горючим германской армии, наступавшей по расходящимся направлениям, что всё это срывает план Гитлера на победу в молниеносной войне. Провал блицкрига в августе 1941 года уже был очевиден для меня и советского руководства.
Вместе с тем в нашей разведовательно – аналитической работе в этот период были допущены серьёзные ошибки и просчёты. Мы не предвидели в августе 1941 года, что гитлеровское командование, временно отказавшись от броска на Москву, направит все свои подвижные соединения – две танковые группы – на окружение наших войск Юго-Западного фронта. Данных, которые могли бы предотвратить это, у нас, к сожалению, не было, и это притом, что с самого начала мы ориентировали разведывательно-диверсионную работу на изучение и подрыв боевых возможностей прежде всего ударных моторизованных соединений германского вермахта.
В ошибочных решениях Ставки в июле 1941 года существенную роль сыграли просчёты командующего войсками Западного особого военного округа генерала армии Д.Павлова. Эйтингон, хорошо знавший его по Испании, в первый же день войны говорил, что Павлов проявил себя там «на уровне командира танкового батальона, хотя он был командиром танковой бригады».
Павлова теперь все характеризуют, как человека с довольно узким военным кругозором, недостаточно представлявшего себе задачи руководства боевыми действиями в условиях современной войны.
Ему противопоставляют новое поколение генералов Красной Армии 1942-1945 годов. Однако это не совсем верно, и вина Павлова преувеличивается. Процесс над Павловым, весь трагизм его положения (дело впоследствии было пересмотрено, и Павлова посмертно реабилитировали) заключался в том, что должностные упущения можно по- разному квалифицировать и оценивать в зависимости от «политической целесообразности».
Нельзя забывать ещё об одном обстоятельстве. Павлов, будучи командующим фронтом, оказался не на высоте, потерпел полное поражение. Но ему и в голову не пришло сдаться в плен противнику, как это сделал Власов.
Вот две трагические судьбы. Павлов, который до конца оставался патриотом Родины, для него было немыслимым в результате военного поражения изменить ей, и Власов, разгромленный противником и из-за трусости сдавшийся в плен, ставший на путь измены и предательства».
В. Коваленко
Представители старшего поколения активно участвуют в патриотических мероприятиях, таких как ...
Фильм «Буратино» стартовал в прокате 1 января 2026 года и сразу показал впечатляющие ...
Заместители начальника Управления Росгвардии по Брянской области исполнили желания брянских ...
С 1 июня 2026 года родители, воспитывающие двух и более детей, смогут получать ежегодную ...
Жители всей страны, включая наш регион, голосовали за населённые пункты (от 100 до 1000 ...
Перед началом праздника были тщательно проверены все места массового скопления людей и ...
